Объекты
Птичье молоко /две тарелки/
— Тох-тох-тох-тох!
— Фьюить-фьюить-фьюить?
— Чили-чилик! Чили-чилик!
— Пи-пи-пи-пи-пи...
— Туту-ту-у-у!
Воскресное событие /блюдо и тарелка/
Однажды в нашем лифте застрял тучный профессор Леммиш. Жильцы дома подбадривали Леммиша, спрашивали, не душно ли ему. С этажа на этаж носилась вспотевшая ребятня. Самые хозяйственные мужчины пытались вскрыть двери лифта домашними инструментами.
в гудящий событием подъезд вошел слесарь Белугин. Он нес потертый саквояж. Ловко орудуя монтировкой, Белугин открыл лифт, освободил профессора и ушел не попрощавшись и не сказав пожалуйста.
А вечером мой сын подозвал меня и, раскрыв свою маленькую ладонь, сказал: "Это я взял у слесаря, папа. У него полный чемодан был!". В его ладони лежала золотая гайка.
Циклон /чашка и блюдце/
Она чувствовала: это была особенная чашка кофе. Движения официанта, танец веток за окном, люди, чайки, кубики сахара, – всё объединилось в симфонию, которой дирижировали взмахи ее ресниц. Она слышала ровную и торжественную мелодию: пело ее сердце. Последний горько-сладкий глоток. Зазвенела монетка чаевых, на краю чашки остался отпечаток ее улыбки. Доброе утро, Сутоморе!
Большая Житомирская /большие чашка и блюдце/
Светофор строго посмотрел по сторонам и, едва заметно кивнув коллеге на другой стороне перекрестка, зажёг красный свет. Шумный поток автомобилей дисциплинированно застыл, сотнями глаз уставился в глаз светофора. Замер строгий пожилой троллейбус, замерла пара дребезжащих мопедов-воробьев позади празднично-выглаженного кремового лимузина. Улица Большая Житомирская задержала дыхание ровно на минуту.
Бабайка /две десертные тарелки/
Добрая, жадная, лохматая. Блестит глазом из темного угла, шебуршит за шкафами. Приходит тихо, мягкими шагами, улыбается. Мурлычет на ухо страшные сказки крепкими зубами. Убаюкивает на больших пушистых лапах с длинными острыми когтями.
Кушай хорошо, а не то заберет.
Зимний лес /сахарница и заварочный чайник/
Сизое небо нависло над крайними деревьями леса, легло на них и замерло, готовое прорваться и засыпать белым всю округу. Дед Василь, опершись на вилы, щуро смотрел вперед, пошмыгивал носом. За околицей стучал топор. Тишина была просторна и холодна. Затаились луга, поседевшие за одну ночь. Все знали, что будет снег.
Городская черта /десертная тарелка и чашка/
Дональд смотрел на город и не мог сделать ни шагу. Боже, как же все изменилось с тех пор... В небо воткнулись бетонные пальцы труб, горизонт подперли кирпичные спины цехов, закрыли сухие облака промышленного дыма. Дональд стоял на месте и глотал жгучие слезы. А Детройту не было никакого дела до Дональда.