Объекты 

— Послушайте!..

— Нет, это вы послушайте!

— Извини-и-и-ите! Как можно слушать запах!? Нюхайте!

— Но послушайте, уважаемый...

Этот спор длится изо дня в день. Смолкают три друга только из уважения к чайной трапезе, к этикету. Когда из них пьют чай.

— Сами вы брюхоногий! — воскликнула улитка, — Вот, хотела с приличным человеком кофе попить, и на тебе!
— Что вы, душенька, — всполошился Василий Кузьмич, — я же только в смысле, так сказать, энциклопедическом! Но она уже обиженно завернулась в раковину. Её подруга тоже неприязненно съёжилась.
— Ну что же вы, — повторил учёный тихо, со слезами в голосе, — Я не хотел… Я вот… мармелад принес, — дрожащей рукой он неловко потрогал коробку, — Я же не только ради диссертации. Я к вам — вы же знаете — вы для меня не просто моллюски! Вы — моё всё. Я, может, жизнь свою… Вот, и жена ушла. А вы обижаетесь. Не надо, девочки. Я не хотел…

Четыре пары растроганных глаз уже глядели на него с влажных щупалец. Конечно, улитки простили его. Он опять был счастлив. Хохотал, как мальчик, доливал кофе, балагурил. А потом снова работал, работал, работал. И, как всегда, окно лаборатории светилось до самого рассвета.

Иван Степанович печально втянул в себя воздух: ароматы столовой не обещали никакой радости от обеда. Он перевел взгляд с разводов на потолке на лохматую юную голову, уныло повисшую напротив его глаз. Голова принадлежала двоечнику Хаменко, который уже полчаса шмыгал, стоя по струнке посреди кабинета.

— Да не брал я эту чашку, Иван Степа-аныч, — неубедительно заскулил хулиган.

— Цыц! — грюкнул кулаком неумолимый воспитатель, — Ты последний оставался в классе, никто другой взять не мог. И зачем только время мое тратишь...

Иван Степанович поморщился: он не любил прибегать к дедовским методам. И все же встал из-за стола, одернул рубашку, шагнул к Хаменко и ловко схватил за оттопыренное ухо:

— Ну-ну, не вой, не больно еще. Идем, покажешь, где она стояла.

Под гулкими сводами замка раздалось шуршание. Золотые скарабеи начинали свою вечернюю пляску. Подчиненные единому неслышному ритму, они вздымали тонкие усы, дергали изящными лапками и поднимали жесткие крылышки. Старый мольфар ударил в бубен — алтарь наполнился сияющими монетами.

Котики победили меня, повергли. Повалили на диван, накрыли теплыми хвостами, придавили мурчащими животами. Кусают мои пальцы, играются с волосами, точат когти о мою одежду. Смотрят снисходительно и властно, капризничают и повелевают. Я не сопротивляюсь. Я счастлива.

Вот что рассказал мне осенним вечером у гаснущего сырого костра мой знакомый охотник, Евгений Петрович. Ловить русалок следует в ночное время, в тихих заводях, не давая проснуться. Схватив спящую русалку, будешь бежать с нею по лугу, а мокрый хвост станет шлепать по траве. Если проснется, может присосаться, подобно пиявке. Глянет в темноте мутными рыбьими глазами, привяжет к себе навсегда смертной любовью. Есть русалки древесные. Тех можно не бояться. Глядят из-под листвы, угощают лесными грушами, тихо поют журчащие песни… На этих словах Евгений Петрович уткнулся лицом в край спальника и засопел. Недалеко в лесу что-то зашуршало.

Когда-то я был в Англии. О, да. Чопорные британцы едят свою овсянку только серебряными приборами, обложившись белыми салфетками, попивая красно-коричневый чай с бергамотом. Эти две тарелки я украл в доме именно такого аристократа.