Объекты 

Светофор строго посмотрел по сторонам и, едва заметно кивнув коллеге на другой стороне перекрестка, зажёг красный свет. Шумный поток автомобилей дисциплинированно застыл, сотнями глаз уставился в глаз светофора. Замер строгий пожилой троллейбус, замерла пара дребезжащих мопедов-воробьев позади празднично-выглаженного кремового лимузина. Улица Большая Житомирская задержала дыхание ровно на минуту.

— Тох-тох-тох-тох!

— Фьюить-фьюить-фьюить?

— Чили-чилик! Чили-чилик!

— Пи-пи-пи-пи-пи...

— Туту-ту-у-у!

Утренний ветер колыхнул занавески, пробежал дрожью по краям скатерти, ткнулся в играющее солнцем трюмо и замер. На круглом столе стояли тарелка с румяными гренками, розетка абрикосового варенья и кувшин парного молока. Завтрак, с которого начинался воскресный день Нади и Леонида.

Барабанная дробь вскинула опилки на маленькой арене. Зрители ждали появления Джованни Лоциони. Этот фокусник творил необъяснимые чудеса. Молва о них бежала впереди Джованни на тысячи верст.
Плотный воздух над ареной замер, вспыхнули, пролетая сквозь лучи солнца, пылинки.
Дети перестали смеяться, мужчины — курить. Замолкли даже итальянские женщины.
Все смотрели по сторонам, ожидая появления Джованни, ловя взглядом едва заметные шевеления кулис.

А Джованни уже стоял в центре сцены, сверкая большими белыми зубами.

Однажды в нашем лифте застрял тучный профессор Леммиш. Жильцы дома подбадривали Леммиша, спрашивали, не душно ли ему. С этажа на этаж носилась вспотевшая ребятня. Самые хозяйственные мужчины пытались вскрыть двери лифта домашними инструментами.

в гудящий событием подъезд вошел слесарь Белугин. Он нес потертый саквояж. Ловко орудуя монтировкой, Белугин открыл лифт, освободил профессора и ушел не попрощавшись и не сказав пожалуйста.

А вечером мой сын подозвал меня и, раскрыв свою маленькую ладонь, сказал: "Это я взял у слесаря, папа. У него полный чемодан был!". В его ладони лежала золотая гайка.

Когда-то я был в Англии. О, да. Чопорные британцы едят свою овсянку только серебряными приборами, обложившись белыми салфетками, попивая красно-коричневый чай с бергамотом. Эти две тарелки я украл в доме именно такого аристократа.

Однажды, возвратившись поздним вечером с обхода, отец отрусил с валенок снег, сел на кушетку и подозвал меня. Я запрыгнул к нему на колено, вжался носом в бараний ворот, пахнущий табаком, и крепко обнял горячую шею. Отец раскрыл полы тулупа, и я оторопел: за пазухой у него сидела сова. Настоящая сова.

― У нее перебито крыло, сынок, ― сказал отец, ― За ней нужно ухаживать.

Я молча взял в руки теплое дрожащее тельце.

Сова Шарка прожила у нас до лета. Потом улетела. А в ноябре вернулась в наш дом навсегда.